| Пролог
Два мальчика подростка, с виду лет десяти, зашли в обычный, на удивление пустынный в это вечернее время, московский двор.
Одного из них, выглядевшего чуть постарше, звали Гришей и без того светлые волосы на его голове практически до белизны выгорели на солнце. Иссиня же черные волосы его спутника торчали непослушными вихрами, а смуглая кожа и черты лица выдавали в нем кавказские корни. Второго мальчика звали Лечи.
Мальчики осторожно осмотрелись, готовые в случае чего пуститься наутек с чужой территории, но двор действительно был пустынным за исключением одинокой девочки в платьице и сандалетах, крутящей в руках непонятную черную коробку. На ее голове красовался любовно завязанный красивый и почему-то очень трогательный бант.
У девочки явно что-то не получалось с ее коробкой, но она сосредоточенно крутила ее в руках, закусив нижнюю губу.
Направившись к девочке, на вид которой было не больше семи лет, приятели не обратили ни малейшего внимания на красоту и трогательность роскошного банта, любовно завязанного на ее голове.
Им просто было скучно.
Подходя ленивой и уверенной походкой вразвалку к девочке, Лечи вдруг увидел, как мелькнувший луч солнечного света отразил ему в глаза узкий солнечный зайчик и догадался, что скорее всего эта коробочка ни что иное, как пульт от радиоуправляемой машинки с небольшой выдвижной антенной.
Это заинтересовало Лечи и он заозирался, надеясь увидеть поблизости и саму машинку.
Наступить на нее ногой и понаблюдать за тем, как девчонка заплачет и забьется в истерике, пожалуй было отличным способом развлечься. Ничем не хуже других.
Лечи очень любил, когда кто-нибудь рядом плакал, а еще лучше, чтобы этот плач был вызван именно им, Лечи. Это было истинным наслаждением и единственное, что немножко огорчало мальчика – был простой факт того, что Лечи был еще очень мал и найти кого-нибудь младше и слабее себя было не так-то просто. Но он собирался вырасти и уж тогда-то его время точно придет, и лучше бы это время наступило побыстрей, и рядом были бы только слабые и зависимые от него, Лечи, люди.
А связываться с теми, кто мог оказаться сильней и сам мог заставить его заплакать от боли и унижения, Лечи не рисковал. Он любил унижать сам.
Подойдя к девчонке, понимающе переглянувшись с Гришкой и гортанно засмеявшись, Лечи с силой дернул девочку за бант. То ли заколка, удерживающая бант была плохо застегнута, то ли бант был завязан небрежно, но от рывка он не удержался на голове и полетел на землю.
Полуразвязавшийся бант бессильно валялся в пыли и своим видом доставил приятелям искреннее удовольствие. Это было весело.
Чтобы стало еще веселей, мальчики тщательно растоптали бантик ногами, извозив его в пыли.
К этому моменту девочке полагалось визжать и плакать от обиды и огорчения, размазывая своими ручонками по щекам слезы.
Но девочка не заплакала, чем несколько удивила закадычных приятелей.
Она только еще сильней закусила губу, но даже не подняла глаз на своих обидчиков, продолжая сосредоточенно крутить какие-то рычажки на своем черном и абсолютно бесполезном пульте, пульте без какой-либо машинки. Пульт, который ничем не управляет – какой удивительный подарок для ребенка!
Лечи подмигнул Гришке и попытался выхватить черную коробку, но к собственному удивлению промахнулся и его рука схватила воздух.
Сделавшая незаметный и очень быстрый шажок назад девочка, по- прежнему не удостоив пареньков своим взглядом, продолжала спокойно заниматься своей нелепой и бессмысленной игрушкой.
И вдруг, почему-то вызвав этим движением замешательство приятелей, она подняла голову и взмахнула своими не сдерживаемыми бантом кудряшками, рассыпавшимися по ее плечам. Не обратив никакого внимания на свой растерзанный и безнадежно испорченный бант, она внимательно и серьезно посмотрела снизу вверх на Лечи и Гришу, немного прищурив глаза. Ее взгляд выражал спокойствие и твердость и было очевидно, что она и не собиралась плакать.
Лечи был настолько поражен, что невольно разинул рот, бросив на Гришу удивленный взгляд, совершенно не готовый к такому необычному поведению. Приятель, казалось, был озадачен не меньше.
И тут девочка улыбнулась.
_______________________________________________
За десять лет до описываемых событий
Потом Антон часто думал о том, что заставило его обернуться тогда и что могло бы произойти, если бы он не ощутил этот внутренний толчок, заставивший его повернуть голову.
За мгновение до этого он сидел на скамейке в родном спортклубе «Динамо» и сосредоточенно наблюдал за очередным поединком. На татами бились абсолютно незнакомые ему мужики, работающие в очень странной и незнакомой ему манере. Спарринг выглядел серьезно, но все удары не достигали своей цели, наталкиваясь на сложную, но очевидно эффективную защиту, пара работала стремительно и очень плотно, практически без использования ног и предплечья соперников практически не разрывались. Выглядело это довольно зрелищно, но насколько применимо в реальной жизни? Этого 20-летний Антон не знал и, честно говоря, сильно в этом сомневался.
Надо сказать, что и сам Антон, широкоплечий парень, гордящийся своим телосложением и тем, что совсем недавно сдал таки нормативы на коричневый пояс, никогда не дрался на улице. Жизнь его текла ровно и размеренно и благосклонная судьба ни разу не ставила его в ситуацию, когда приобретенные на тренировках навыки могли бы оказаться востребованными. Да и на улицах он бывал нечасто, посвящая все свое время усиленной учебе в университете и тренировкам.
Повинуясь какому-то внутреннему толчку, Антон посмотрел назад и с этого мгновения происходящее на татами совершенно перестало его интересовать.
За несколько рядов за его спиной сидела девушка и задумчиво читала книгу. Растрепанный томик в потертом переплете лежал на ее коленях и она сосредоточенно читала, не обращая ни малейшего внимания на то, что всего в нескольких метрах от нее двое могучих самцов старались доказать друг другу свое превосходство.
В этом спортивном зале она показалась Антону чужеродным элементом, ей просто нечего было делать тут, среди спрессованного в тугой комок и обильно смешанного с адреналином, запахом мужского пота и плохо простиранных кимоно воздуха.
И она читала не глянцевый журнал, лениво перелистывая страницы с яркой рекламой, а книгу. Наверняка серьезную книгу, из тех, которые давным-давно не читают красивые девушки. А девушка была очень красива и буквально приковала к себе взгляд Антона.
В первый миг он не обратил внимания ни на ее красивые колени, бережно поддерживающие книгу, ни на безусловно стройную фигуру, Антон любовался ее лицом, вернее теми его участками, которые были доступны его взгляду из-за ниспадающих на ее лицо волос. У нее была удивительная кожа – ему показалось, что в жестких отблесках медицинско–белых люминисцентных ламп под потолком кожа отливала нежным абрикосовым цветом.
Видимо, ощутив на себе взгляд Антона, девушка оторвалась от книги и подняла голову. Посмотрев прямо на него открытым взглядом, она убрала непослушную прядь волос со щеки и улыбнулась. Наверное в этот самый момент Антон понял, что он влюбился.
Поборов свою привычную робость он бросился на штурм, отбросив привычные сомнения и испуг отказа. Антон вдруг стал решительным и уверенным в себе и всю свою эрудицию, все усилия направил на то, чтобы прямо здесь и сейчас познакомиться, очаровать и завоевать эту девушку, настолько чужеродно смотрящуюся в этом спортивном зале, где и оказалась по счастливой случайности. Это был его единственный шанс –такие девушки редко и наверняка по ошибке оказываются в таких местах и этот шанс он не упустил, назначив –таки ей свидание.
Ей - девушке с абрикосовыми щеками, читавшей Ремарка на пыльной скамейке спортклуба «Динамо» в разгар соревнований по рукопашному бою, абсолютно не интересуясь происходящим вокруг нее.
Но Антон надеялся, что смог ее заинтересовать.
С их самого первого свидания Антон ощущал, как неумолимо засасывает его влюбленность. Он мог думать только о ней, о том, как она смеется, запрокидывая голову назад, прекрасная в своей трогательной беззащитности, о том, как красиво выглядят на ней самые простенькие платья, как она лукаво смотрит на него, немножко наклонив голову. Он стал хуже учиться, а на тренировках тренер уже не раз высказал ему свое недовольство. «Антон, ты совсем не концентрируешься на том, что делаешь».
Да, Антон не концентрировался ни на чем. Ни на чем и ни на ком, кроме нее.
Его любовь, а в том, что это она, Антон уже не сомневался, вызывала в нем гамму самых разнообразных чувств. Они часами гуляли, разговаривая о всем, от поэзии и истории Древней Греции до вопросов внешней политики, но сама тема разговоров, в которых девушка демонстрировала нешуточные познания, порой ставя Антона в тупик, мало его волновала. Ему было нужно слышать ее голос, будоражащий и кружащий ему голову как пьянящий океанский воздух после затхлого и прокуренного помещения.
В тот, совершенно обычный вечер, все шло, как и заведено, они шли по тротуару, держась за руки и разговаривая ни о чем и обо всем сразу.
И того, что произошло дальше, конечно же не должно было и не могло случиться.
Но все-таки случилось.
Рядом с ними, взвизгнув покрышками, резко затормозила ржавая и раздолбанная на вид машина, двери хлопнули и из нее стремительно выскочило несколько человек, грубо втолкнув беззаботную пару в подворотню.
В первые мгновения Антон не успел ничего сообразить и спустя мгновение обнаружил себя плотно прижатым спиной к шершавой стене пустынного и темного проулка, куда практически не попадал солнечный свет.
Его девушку, его единственную и неповторимую, грубо держал, обхватив руками сзади, неприятного вида бородач, еще один стоял рядом, закрывая широкой спиной в кожаной куртке выход на улицу, а прямо перед ним, Антоном, плавало неприятное и страшное мужское лицо.
Взгляд Антона выхватывал неровности и шероховатости сальной смуглой кожи оливкового оттенка с прорастающими черными волосками жесткой щетины, злые черные глаза под косматыми бровями и бугристый нос с некрасиво торчащими из ноздрей волосками. Едкий животный запах почему-то наводил на мысль, что именно так должен пахнуть опасный хищник.
Владелец физиономии жарко дышал Антону прямо в ухо и гортанно с сильным акцентом говорил слова, которые было невыносимо слушать.
- Зачем тебе такая красавица, командир? Мы тебя сейчас осторожно отпустим и ты пойдешь себе, а мы останемся. Никому не скажешь. А мы с красавицей покатаемся.
Горбоносый что-то еще говорил и говорил, обволакивая пораженного и дезориентированного Антона, подавляя его волю.
А чуть поодаль, у противоположной стены в облупившейся штукатурке и грязных потеках и каких-то надписях – еще двое таких же волосатых животных с таким же едким и отвратительным запахом держали грязными лапами его девушку. Его единственную девушку, так любящую Ремарка и классическую прозу. Антон с трудом поймал ее взгляд с немым вопросом. Она молчала, бессильно повиснув в схвативших ее руках, не билась в истерике и не звала на помощь. Наверное, она ждала. Ждала чтобы он –Антон, принял какое-то решение.
Решение пришло само собой, оно не было обдумано или взвешено, не было в нем ни грамма расчета или холодной просчитанности.
Поймав взгляд маленьких черных глазок, не вслушиваясь и не осознавая смысла произносимых слов, Антон коротко ударил, ведь недаром он занимался столько лет, наверное готовя себя к чему-то похожему, наступившему столь внезапно.
Он метил в основание горбатого носа, визуально представляя как ломается носовая перегородка и тонкая кость неотвратимо движется внутрь ненавистного черепа, затыкая неостановимый поток невыносимых слов.
Но горбоносый неуловимым движением чуть наклонил голову и удар пришелся прямо на нее, на каменный шишковатый череп, пронзив руку Антона невыносимой болью и звуки слов в ушах опять стали складываться в слова, а едкий запах страха и отчаяния усилился.
- Да ты и дерешься как баба, щенок, - донеслись до сознания Антона обидно ранившие его слова, но сразу после этого горбоносый ударил в ответ. Боль разорвалась в антоновой голове всеми цветами радуги, и мир закружился вокруг него. Ноги ослабели и он упал, угодив руками в какую-то мерзко пахнущую лужу. Оттенки и переливы боли расцветали внутри него, щедро посылая в обнаженные нервы все новые и новые сигналы. Следующий удар тяжелым ребристым ботинком в живот Антон не ощутил, отстраненно и безучастно наблюдая, как ботинок становится все больше и больше, заполоняя собой весь мир. А потом щелчком выключилось сознание, немилосердно включившись через доли секунд.
А беспощадные слова продолжали вливаться в его мозг жидким свинцом:
- Ты у меня землю сейчас будешь жрать, щенок. А потом сдохнешь.
В этот момент Антон впервые понял и с кристальной ясностью осознал, что имели в виду древние самураи в своем кодексе под желанием к смерти. Как и они в давние позабытые времена, он желал и стремился к смерти, поскольку знал, что просто не сможет жить дальше. Не сможет жить, зная что по его вине сейчас происходит в этой вонючей подворотне. И он не знал как справиться с тем, что происходило прямо сейчас, ломая и корежа всю его жизнь. Как прошлую, так и будущую.
Собрав остатки сил, он приподнял голову и выплюнул из себя какие-то чужие и странно, издалека звучащие слова –«Если не сдохну, я вас из-под земли вырою. И вы все будете землю жрать, мрази, до седьмого вашего вонючего колена». Сказал он это или подумал?
Этого Антон не знал, но увидел, как медленно –медленно вновь поднимается тяжелый ботинок, миллиметр за миллиметром, а где-то далеко-далеко, в другом измерении, плавало такое милое и любимое, единственное в мире лицо. И кожа на нем нежно отливала абрикосовым оттенком даже в этом омерзительном полумраке.
Сознание опять отключилось щелчком, потом включилось, и заплясало, вырывая из окружающего мира обрывочные картинки. Органы чувств перестали согласованно работать, показывая только отдельные кадры, мелькающие всполохами перед глазами в полной тишине, потом зрение вдруг отказало, но включился слух, транслируя какие-то странные звуки.
Что-то хрястнуло совсем рядом, будто переломили ствол молодого деревца, что-то гулко загремело, потом раздался странный всхлип и плач, и непонятные шлепки, которые невозможно было слушать.
И вдруг все включилось обратно и сначала Антон не поверил тому, что он увидел.
Он лежал на боку, неудобно подвернутая рука тупо ныла, но эта боль была несопоставима с той болью, которая наполняла его лицо и живот, тупо отдаваясь в висках при каждом ударе сердца. Но от того, что Антон увидел, эта боль отступила и стала неважной, какой-то далекой и незначительной и он приподнялся на руках, не обратив внимания на то, что это простое движение отозвалось резким всплеском боли в ребрах.
У дальней стены подворотни лежали двое, напоминая собой не людей, а ворох грязной и давно нестиранной одежды.
А третий, его горбоносый обидчик с трудом, в неудобной и скрюченной позе стоял на чуть подвернутой ноге, держась одной рукой за кирпичную стену, вторая рука, выглядящая слабой и беспомощной, висела как плеть вдоль тела, неестественно вывернувшись в локтевом суставе.
Девушка стояла рядом, и в ней не было ни слабости, ни нерешительности. Наклонившись поближе к горбоносому, она тихо, но отчетливо произнесла:
«Мой мужчина может быть и дерется как баба. Зато он мужчина. И уже скоро будет драться лучше. А ты вот - как сам видишь - дерешься куда хуже бабы».
В этот момент силы оставили Антона и он не видел того, что произошло дальше, придя в себя только тогда, когда его единственная вытирала кровь с его лица лоскутом ткани, оторванным от ее собственного платья. Поймав его непонимающий взгляд, она улыбнулась и тихо сказала – «Я выросла с тремя старшими братьями, Антошка» и только в этот момент он понял, зачем она заходила в спортивный клуб «Динамо» и на кого она скучающе смотрела, увлеченно читая Ремарка.
Прокашлявшись и с трудом удерживая боль в израненном теле, он удержал ее руку и внимательно посмотрел в такие любимые глаза.
«Ты обязательно родишь мне сына, любимая».
Она улыбнулась и молча кивнула головой, от чего ее волосы опять растрепались и закрыли лицо пушистой волной. Ему показалось, что он успел заметить слезинку в ее глазах, но не был уверен, потому что опять потерял сознание.
_________________________________________________________
Эпилог. 10 лет спустя.
Лечи считал себя москвичом. Да и то сказать, родился и жил он в Москве, стараясь не вспоминать о своем единственном в жизни визите к родственникам в далекое горное селение, которое он всеми силами старался вытравить из своей памяти.
Иногда Лечи казалось, что ужас и страх, наполнившие его в тот кошмарный день, практически истерлись из его памяти, потускнели и истрепались, не оставив никакого следа. Но порой во сне прошлое накатывало с всепоглощающей силой и он, как будто бы это случилось вчера, ярко и отчетливо видел заходящий на боевой вираж вертолет Ми-8 и ствол тяжелого пулемета опять наливался вишневом цветом и как в замедленной съемке начинал выплевывать тяжелые пули, летящие прямо в него, в маленького Лечи. Как в полнейшей тишине, разбрасывая в разные стороны бесформенные куски дерева и глины, взлетела на воздух мазанка на околице села и как ровно и страшно, мерно стуча бойкими молоточками в ушах Лечи, неудержимо накатывал на него, наполняя его невыносимым страхом и ужасом, звук вертолетного двигателя. И внутри боевой машины конечно же сидели невозмутимые и уверенные в себе люди, которые нисколечки не боялись маленького Лечи и его многочисленную родню, объединенную в могущественный тейп, и он, Лечи, никогда бы не смог сделать ничего, чтобы они ревели и плакали от страха, обиды и унижения у него на глазах.
И когда объятья кошмара отпускали мальчика и он просыпался от собственного крика в мокрой от пота постели, весь дрожа он еще некоторое время слышал затихающий в ушах глухой стук собственного сердца.
Переведя глаза с недоумевающего Гришки на странную девочку, Лечи вдруг ощутил что-то похожее на страх.
Девочка не смотрела на Лечи, она смотрела куда-то за его спиной и он не смог поймать ее взгляд. Она почему-то перестала недовольно закусывать губу и сосредоточенно морщить лоб, лицо ее расслабилось и приобрело какую-то классическую красоту, которую совершенно не портила испорченная и растрепанная прическа.
И в этот самый момент какая-то слабость накатила на Лечи, ноги его стали ватными и он ощутил, что опять стал маленьким и слабым, беззащитным мальчиком. Это состояние накатило на него внезапно, но мощно и неумолимо и без каких-либо рациональных причин он, не удержавшись на ногах, упал на землю, прямо в пыль, на валяющийся под ногами бант и сжался в комочек, обхватив голову руками.
Изумленный Гриша открыл рот ничего не понимая, посмотрел по сторонам и, вдруг услышав какой-то непонятный звук, обернулся.
Прямо ему в лицо, мерно урча мощным бесколлекторным двигателем и бешено вращая лопастями, сливающимися в сверкающий круг, летел радиоуправляемый вертолет Белл UH-1 «Ирокез», более известный как «Хьюи», явно изготовленный по спецзаказу, учитывая титановые лопасти вместо штатных алюминиевых, о чем Гриша конечно же не мог знать.
Увернуться он не успел, в последний момент защитив лицо рукой, принявшей на себя основной удар лопастей. Острая кромка лопасти раздробила ему сустав указательного пальца и вспорола по касательной кожу на левой щеке, из которой выплеснула, как ему показалось, горячая кровь. Но способность рационально соображать оставила его и от шока и потрясения Гриша закричал.
И только потом пришла боль.
Девочка внимательно посмотрела на упавший на землю вертолет и повернула какой-то рычажок на своей черной коробке. Подняв с земли свою игрушку, она наклонилась и вытащила из-под Лечи свой измочаленный бант, обмотав его вокруг вертолета и, немного помолчав, произнесла, старательно выговаривая букву «р» - «нехорошо обижать маленьких», после чего развернулась и пошла в сторону ближайшего подъезда.
Если бы ее прыгающие и скачущие мысли можно было бы переложить на взрослый язык, то думала она о том, что «зря папа считал, что вертолет это неправильная игрушка для девочки» и почему-то о том, что «лопасти надо будет опять заточить напильником получше».
Заходящее солнце осветило ее на прощание, бросив последний луч на щеку, засияв на ней нежным абрикосовым отблеском. |
![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
ad_totenkopf![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/community.gif){kind=small}
